НАУКА В ЗАПОВЕДНИКАХ: ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ

Е.Н.Матюшкин

(Кафедра биогеографии МГУ и Комиссия по заповедному делу РАН)

При сложившемся в наших заповедниках положении дел, современных условиях
и прогнозируемых перспективах работы их научных коллективов, сама
постановка вопроса,  вынесенного в  заголовок  настоящей статьи,
выглядит далекой от жизненных реалий.  Какой, казалось бы, смысл
рассуждать о будущем науки в заповедниках,  если сегодня она едва
удерживается  на  плаву?  Иногда звучит,  чаще улавливается в подтексте,
и крайне пессимистическая оценка ситуации,  в соответствии с которой
будущего у "заповедной" науки нет вовсе. Решительно не принимая эту
точку зрения, я попытаюсь ниже развернуть аргументацию в пользу
противоположной позиции. Дискуссии по проблемам заповедного дела
последних лет затрагивали и поставленную тему,  однако до позитивного
решения наболевших вопросов еще далеко и к обсуждению их приходится
возвращаться.  То, о чем пойдет речь далее, касается системы
заповедников  страны  как целого,  однако особое внимание уделено
дальневосточным заповедникам,  с  которыми  автор связан опытом
многолетнего сотрудничества.

"Упираться" с самого начала в вопросы  финансирования,  точнее, его
отсутствия, было бы, как выражаются дипломаты, контрпродуктивно. Когда в
ход пускается единственный, притом убийственный, довод - "а  деньги?" -
продолжать разговор по существу дела  часто становится невозможным.  В
действительности же поводов  для  обсуждения остается более чем
достаточно.

Первым нормативным документом, определившим статус заповедников в нашей
стране,  - "Типовым положением...",  принятым в 1929 году, цели их
деятельности формулировались так:  "а) сохранение в неприкосновенности
участков природы...; б) научное исследование природы в ее прошлом и
настоящем...;  в) культурно-просветительная работа, в частности,
пропаганда идей охраны природы..." (цит. по Штильмарку, 1996,  с.  60).
Миновало две трети века,  и в соответствующие статьи ныне  действующего
Федерального закона "Об особо охраняемых природных территориях" от 14
марта 1995  г.  вошли  очень  близкие формулировки, в частности:
"Государственные природные заповедники являются природоохранными,
научно-исследовательскими   и   эколого-просветительскими учреждениями".
В перечне их задач "организация и проведение научных исследований" опять
оказались  на  второй позиции, после собственно охраны (ст. 7). Если
согласно цитированному первому  "Типовому положению..." заповедникам
лишь могли предоставляться права научно-исследовательских учреждений,
то уже  в "Положении  о  заповедниках" 1934 г.  таковыми провозглашались
все заповедники страны, этот статус они юридически сохраняют и сейчас.
Учитывая, что формирование их сети наиболее интенсивно шло как раз в
30-е гг.,  можно сказать, что отечественные заповедники с самого начала
рассматривались  не только как природоохранительные,  но и
научно-исследовательские учреждения;  история самих заповедников и науки
в них, по сути дела, неразделима.

Таким образом, научные исследования, встроенные в систему заповедников,
имеют в нашей стране самые глубокие традиции.  По  логике вещей именно
эти традиции должны были бы стать ведущим мотивом обсуждения судеб
"заповедной" науки на будущее, но о них нередко забывали. Всеобъемлющих
обзоров  результатов,  полученных учеными в заповедниках СССР и России,
не существует, опубликованные же ограничиваются сравнительно короткими
отрезками времени или отдельными направлениями исследований.  Однако
даже, например, по систематизированным материалам  только  двух лет -
1992-93 гг.  - можно видеть, как широк был до самого недавнего времени
фронт осуществлявшихся заповедниками  научных изысканий ("Научные
исследования...", 1997).

Давно определились  и главные приоритеты научной работы в заповедниках,
среди которых главнейший - многолетние непрерывные  наблюдения за
динамикой природных процессов. Даже в тех разрабатывавшихся здесь темах,
 где это обстоятельство не подчеркивалось,  как правило, присутствовал
анализ долговременных рядов данных. Не случайно, указание относительно
"исследования природы в ее прошлом  и настоящем" содержалось  еще в
упоминавшемся "Типовом положении..." 1929 г.  С 1940 г.  генеральная
линия научной работы  заповедников получила воплощение  в  регулярно
составлявшихся  по определенной программе сводных книгах ежегодных
наблюдений, которые по предложению А.Н.Формозова  стали именовать
"Летописью природы" (Филонов, Нухимовская, 1985).  При этом никаких
временных  ограничений  этой системе регулярных наблюдений, по сути,
мониторинга, не ставилось, они мыслились именно как постоянные,
повторяемые из года  в  год. Ничего подобного  на  особо охраняемых
природных территориях зарубежных стран в то время не было.  Система
долговременных  экологических наблюдений  стала вырабатываться как
мировая лишь в 70-80-е гг. с появлением и развитием концепций
глобального мониторинга окружающей среды  и  биосферных резерватов.  При
этом даже известная "Севильская стратегия для биосферных заповедников"
(1995,  цит. по русск. изд.  1996)  не шла дальше призыва " использовать
всемирную сеть биосферных заповедников для проведения сравнительных
исследований... в том числе долгосрочного характера, рассчитанных на
несколько десятилетий" (с.103, выделено мной - Е.М.).

Из всего сказанного прогрессивный характер организации российских
заповедников не только как природоохранительных учреждений, но и крупных
научно-исследовательских стационаров,  или, если использовать расхожие
метафорические определения, равным образом "эталонов природы"  и
"лабораторий в природе",  вытекает со всей очевидностью. Эта общая
оценка сохраняет свое значение и с учетом объективно определившихся
слабых сторон "заповедной" науки,  о которых говорится уже давно
(Исаков, Криницкий, 1986).

Явно вразрез  этому идет представление,  что разрушение научных
коллективов наших заповедников,  даже если подобная тенденция
расценивается как негативная, закономерно, поскольку особо охраняемые
природные территории (ООПТ) зарубежных стран процветают,  обходясь без
штатных  научных  сотрудников  и  вообще не культивируя науку, стало
быть,  нечто подобное рано или поздно ожидает и  нас.  Здесь следовало
бы уточнить, по каким критериям судят о благополучии национальных парков
и иных ООПТ: по организации охраны, обустройству территории для приема
туристов, дизайну рекламных щитов и т.п. или по состоянию самих
охраняемых природных объектов,  всего того, что у нас  часто  называют
природно-заповедным фондом?  Не в последнюю очередь надо принимать во
внимание и вовлеченность  в  общенаучный оборот информационных  ресурсов
охраняемых территорий.  Если исходить из этой группы критериев,  наши
заповедники,  как правило, не только не уступают зарубежным,  но
зачастую превосходят их. Многие ООПТ, например,  Центральной,  Южной
Европы, Японии не располагают естественными или  даже  малонарушенными
природными  комплексами, скорее это участки реанимированной природы,
"эталонное"  значение которых проблематично,  а  динамика протекающих
там природных процессов систематическими  наблюдениями  комплексного
характера  не контролируется.

Заповедники, лишившиеся постоянного научного обеспечения, неизбежно
проиграли бы и в иных сферах своей деятельности.  Но дело не только в
этом.  Путь механического заимствования образцов, возникших на
совершенно иной культурно-исторической,  часто и природной, основе,
бесперспективен в принципе.  Нельзя  не  признать  правоту Ю.Г.Пузаченко
(1996),  высказавшегося по поводу этой коллизии так: "Преобразовывать
российскую систему заповедников в систему,  напоминающую национальные
парки США,  недопустимо.  Это принципиально разные системы.  Система
заповедников является естественным  социально-экономическим
образованием,  наиболее  согласованным  с российскими традициями
отношения к земле, ресурсам, с природой страны и национальными  научными
 представлениями  и традициями." (с.21). Поскольку первородная специфика
наших заповедников неразрывно связана с присутствием в их структуре
научной составляющей, утрата ее означала бы для них "потерю лица".

И все же ссылка на традиции - не самый сильный аргумент, если в
противовес этому выяснится,  что "заповедная" наука  нужна  только тем,
кто ею занимается,  или например, что в триаде основных задач
заповедников научно-исследовательская их функция вступает в противоречие
с двумя другими. Опасения подобного рода иногда возникают. Говорится о
том,  что работы исследовательского характера сами по себе могут
создавать определенный, "порой достаточно мощный", фактор воздействия на
охраняемые природные комплексы,  нарушая их естественное состояние
(Коршунова,  1998). С этой точкой зрения согласиться трудно.  Конечно,
какие-то следы оставляет любая деятельность на территориях заповедников,
однако в сфере, связанной с наукой,  эффекты ее в контексте естественной
динамики экосистем,  за очень редкими исключениями, пренебрежимо малы.

Последнее справедливо и по отношению к некоторым исследовательским
методикам,  предусматривающим изъятие проб из природных популяций,
например, к учету мелких млекопитающих способом ловушко-линий. На любые
же мероприятия,  чреватые чувствительным ущербом охраняемым объектам
(таковы,  в частности, работы, связанные с отловом, риском
травмирования и гибели животных редких видов),  легко ввести
регламентные ограничения или запреты.  В любом случае отрицательные
последствия  для  охраняемых экосистем исследовательской деятельности
несопоставимы с таковыми даже умеренного,  периферийного по отношению к
ядрам заповедных территорий туризма.  Одновременно преимущества,
которые получает заповедник как природоохранное и
эколого-просветительское учреждение от "своей" науки, велики и
многообразны.

Прежде всего,  собственно природоохранная деятельность заповедников в
очень большой степени направляется и поддерживается их научными
коллективами, формирующими "идеологию" этой работы, выделяющими ее
приоритеты,  в известной мере  контролирующими  эффективность мер
охраны.  Не  случайно,  из научных отделов заповедников вышли многие
очень успешно работавшие и даже прославившие  систему директора; в их
числе,  например, Л.Г.Капланов, чье имя символизирует лучшие черты той
очень своеобразной профессиональной корпорации, право на место в которой
дает не штатное расписание,  а призвание - "люди заповедников".

Самое же главное, действенная охрана заповедных природных комплексов
сопряжена с решением очень многих задач, требующих научного обеспечения.
Начать с того,  что закон вменяет заповедникам в обязанность сохранение
биологического разнообразия.  Смысл этого словосочетания от частого
повторения оказался как бы стертым,  на самом же деле речь идет об одном
из сложнейших  и  малоразработанных общебиологических понятий.  Большее
или меньшее биологическое разнообразие причинно обусловлено,
определенным образом структурировано, изменчиво  во времени.  Все это
чисто научные аспекты разработки проблемы,  однако прямо касающиеся  и
практической  охраны. Здесь принципиально важны установки,
сформулированные П.П.Второвым в ряде его явно опередивших свое время,  а
 сейчас,  к  сожалению, редко цитируемых работ (Второв, 1975; Второв,
Второва, 1983).

На юге Дальнего Востока России,  биогеографически  выделяющемся прежде
всего особой пестротой смешанности фауны и флоры, количественная оценка
этой пестроты - ключ к пониманию структуры биоразнообразия, а  также
специфической роли того или иного заповедника в его сохранении;  между
тем,  опыт исследований подобного рода пока невелик (Матюшкин,  1972).
Заповедниками страны в целом проведена огромная, хотя еще и очень
далекая от завершения,  работа по  первичному описанию биоразнообразия
своих территорий, обозначаемая не самым удачным,  вероятно, термином -
инвентаризация фауны и флоры. При подведении ее итогов иногда упускается
из вида, что заповедники в зависимости от своей площади и других
факторов  контролируют далеко не все свойственное району их расположения
биоразнообразие. Составляемые для них списки,  например, видов животных,
включают и только сезонно заходящие,  пролетные, залетные формы,
наконец, такие, охрану самостоятельных популяционных ячеек которых
заповедник не может  обеспечить  просто из-за их малочисленности в его
пределах. По всем этим причинам на состояние одних видов он практически
не оказывает влияния,  в отношении других служит "опорным пунктом"
охраны,  обеспечиваемой лишь на обширных территориях,  для третьих же -
эффективным резерватом.  Понятно, как важно в этой связи оценить долю
реально контролируемого каждым заповедником местного биоразнообразия
(Матюшкин, 1991а), однако работа эта еще практически не  начата.  Такая
информация призвана стать необходимым элементом своеобразных кадастров
биоразнообразия, в которых нуждается каждый заповедник.

Ни один заповедник не располагает абсолютными "эталонами нетронутой
природы".  До любого из них антропогенное воздействие  доносится по
меньшей мере воздушными и водными потоками,  гораздо чаще их территории
несут сверх того отпечаток многовекового хозяйственного использования,
они могут включать и "полуприродные" экосистемы (Исаков,  Казанская,
Панфилов, 1980). В таких условиях говорить о поддержании естественного
хода динамики экосистем можно лишь условно. Возникает задача
нейтрализации былых и современных, вторгающихся в заповедники извне,
факторов ее нарушения. Не входя в подробное обсуждение уже давно
ставшего "камнем преткновения" в  дискуссиях на подобные темы вопроса о
регуляционных мероприятиях в заповедниках, вроде выкашивания луговых и
лугово-степных  участков, "снятия" избыточной плотности копытных и т.п.,
подчеркну лишь, что в любом подобном случае как оценка самой
целесообразности  вмешательства в природные процессы,  так и определение
его форм и масштабов, должны обязательно базироваться на научных
исследованиях. С особой наглядностью демонстрирует это старая проблема
лесных пожаров в ее заповедном преломлении,  отношения к их
последствиям  на охраняемых территориях, где представлены огнезависимые
экосистемы. Здесь возникает много вопросов управленческого характера, не
имеющих, как правило,  трафаретных решений (Кулешова, Коротков, 1999).
Речь во всех подобных случаях идет о корректировке, детализации, в
конечном счете - оптимизации на строго научной основе режима охраны
определенных объектов и экосистем в целом.  А  что  может  быть важнее
для заповедника как природоохранительного учреждения, нежели поддержание
оптимального режима охраны? Яркий пример  сложности,  противоречивости
экологических ситуаций, периодически возникающих на заповедных
территориях  на  фоне "просто охраны",  дают недавние события в
Лазовском заповеднике, в которые были вовлечены по меньшей мере три
взаимодействующих  компонента:  растительность  - пятнистый олень -
тигр.  Оба названных вида принадлежат к числу первостепенно значимых
охраняемых  объектов заповедника: он служит прибежищем единственной
крупной популяции аборигенного дикого пятнистого оленя,  плотность же
популяции тигра  в  его  пределах  на  протяжении последних десятилетий
была близка к максимальной для  Дальнего  Востока  России.  Хищничество
тигра уже давно стало здесь основным фактором смертности пятнистого
оленя,  последний же занял ведущее место среди  объектов  охоты тигра
(Животченко,  1981;  Присяжнюк,  1981; Салькина, 1993, 1994; Маковкин,
1999).  Процессы,  протекавшие в популяциях  хищника  и жертвы,
заповедником регулярно отслеживались.

В довольно длительный период 70-х - первой половины  80-х  гг., когда
численность  пятнистого  оленя  не  поднималась  выше уровня 300-500
особей,  вполне правомерно звучал вопрос, не входят ли отчасти в
противоречие интересы охраны тигра и основного объекта его охоты? Этот
вопрос,  однако, был снят самой жизнью. На рубеже 90-х гг. при мало
менявшейся численности хищника численность пятнистого оленя стремительно
возросла,  что повлекло за собой истощение  его кормовых ресурсов,
резкое угнетение травяной и древесно-кустарниковой растительности в
основных местообитаниях оленя вплоть до выпадения ряда видов из
растительного покрова (Присяжнюк,  Маковкин, 1990; Храмцов,  1993;
Маковкин,  1999).  Деградация растительного покрова достигла  такого
уровня,  что  в качестве неотложной меры противодействия ей предлагалось
искусственное снижение численности пятнистого оленя посредством его
отстрела или отлова. До этого дело не дошло - олени рассредоточились  по
 территории  заповедника, затем последовал резкий всплеск браконьерства
у его границ, острота проблемы пошла на убыль.

В мои  задачи не входит сейчас оценивать предлагавшиеся меры по
существу, решения могли быть  разными.  Примечательнее  другое.  В
возникшей тогда дискуссии даже не прозвучали опасения, не отразится ли
негативно массовое изъятие оленей на состоянии популяции живущего
преимущественно за их счет тигра? За этим конкретным вопросом встают
более общие.  Можно ли с  учетом  произошедших  событий считать, что
отношения  в  системе  "растительность  - копытные - тигр" на территории
Лазовского заповедника благополучно  регулируются естественным путем?
Что означают подобные кризисы для биоразнообразия основных типов
охраняемых сообществ и заповедника в  целом? Следует  ли  принимать их
как должное или нужно выработать по отношению к ним систему
профилактических, в крайних случаях - "хирургических" мер? Все эти
вопросы напрямую касаются тактики охраны как таковой и в то же время
затрагивают  сложнейшие  экологические проблемы, выходя уже в чисто
научную сферу.  Хотя окончательно они не решены, необходимые для этого
материалы заповедником накоплены. Действовать же здесь методом проб и
ошибок было бы по меньшей мере неразумно. Заповедник,  не имеющий
соответствующей  научной  базы, перед лицом кризисов такого рода
остается безоружным.

Анализ ситуаций,  аналогичных рассмотренной,  сводится в значительной
мере к оценке степени экологической автономности  заповедников.
Последняя же задается, как известно, размерами и положением охраняемых
территорий на фоне  сопредельных  незаповедных  земель, характером
взаимодействия между теми и другими.  Мне уже приходилось высказываться
по поводу того,  что рубежи, очерчивающие заповедники - не просто
демаркационные линии,  обозначенные аншлагами, а полосы особого
функционального значения,  изучение экологических ситуаций  по
протяжению которых представляет самостоятельный интерес (Матюшкин,
1990, 1991а). Эти границы, то произвольно рассекая однородные природные
контуры, то повторяя их очертания, "вырезают" из пестрой ткани живого
покрова определенный набор фрагментов, более или менее полно
представляющий природное разнообразие региона, где данный заповедник
расположен.  Конфигурация границ, их барьерная и фильтрующая роль
определяют место заповедника в региональной "экологической сети",  саму
возможность интеграции  его  в  единую функциональную систему ООПТ
(Исаков,  1983;  Соколов и др.,  1998; Шварц, 1998).

Действительно, на разных отрезках границы в зависимости от  естественных
и искусственных преград, характера использования сопредельных земель и
иных факторов  интенсивность  распространения  на охраняемую территорию
внешних воздействий (проникновение огня, перенос химических веществ,
пыльцы, спор и семян воздушными и водными потоками) может быть
существенно различной.  Определенным образом локализованы и места
наиболее активных  перемещений  животных, каналов связи между
популяционными группировками;  их  специальный учет и защита особенно
важны для маложизнеспособных остаточных популяций редких видов.  Анализ
с этой точки зрения положения границ Сихотэ-Алинского заповедника в
отношении размещения "местных" тигров и связей резервата с его
окружением,  всей системой охраняемых территорий региона, был проведен
сначала лишь на основе "следовых" учетов и наблюдений (Матюшкин,
Астафьев, Зайцев и др., 1981), затем  -  с использованием данных
радиослежения (Miquelle,  Quigley, Hornocker,  1985).  Однако,
предусмотренная "Стратегией сохранения амурского  тигра в России" (1996)
целостная сеть тигровых резерватов, связанных "экологическими
коридорами", далеко не сформирована и работы в этом направлении
необходимо продолжать, опираясь в первую очередь на научные коллективы
заповедников.  Еще острее  стоит вопрос в отношении построения сети
надежных резерватов для дальневосточного леопарда,  роль "центра
кристаллизации"  среди  которых принадлежит  существующему  заповеднику
"Кедровая падь" ("Стратегия...", 1999).

Наряду с этим нуждается в  контроле  возможность  перенаселения
заповедной территории животными некоторых видов, стекающимися сюда
извне, что может приводить к  нежелательным  изменениям  экосистем
("эффект губки" - Исаков,  Насимович,  1983).  Наконец,  на разных
участках границы различен и риск прямого антропогенного  давления,
нарушений режима охраны.  Вырисовывается,  таким образом, еще одна
фундаментальная задача "заповедной" науки -  изучение  в
функционально-динамическом ключе самих территорий заповедников,  их
географического соседства,  внутренней разнокачественности,
интенсивности трансграничных коммуникаций и одновременно барьерной,
фильтрующей функции границ.  Уже первая попытка обобщения  материалов,
касающихся близкого круга вопросов (Соколов и др.,  1998), показала, как
широки открывающиеся здесь возможности и как мало  сделано пока для их
реализации. Особое значение имеет все это для биосферных заповедников в
связи с развитием их полигонов, однако перечисленные проблемы вторгаются
так или иначе в текущую природоохранную деятельность любого заповедника.
 Их разработка необходима, в частности, для  того,  чтобы  на смену
традиционному в заповедном деле "островному" мышлению (Миллер, 1987)
возобладало "сетевое".

По поводу изложенного можно, конечно, возразить, что для решения
поставленных задач заповедникам вовсе не  обязательно  иметь  свои
научные кадры,  достаточно  привлекать исполнителей со стороны для
выполнения конкретных заказов.  Этой дилеммы еще придется коснуться, но
прежде - несколько слов о том,  как соотносится научно-исследовательский
компонент известной триады еще  с  одним  -  эколого-просветительским.
Здесь  связи  еще  теснее и нагляднее,  чем в рассмотренной паре "наука
- охрана". В недавно разработанной "Концепции работы государственных
заповедников Российской Федерации по экологическому просвещению"
(Данилина,  Степаницкий,  Ясвин, 1998) акцент сделан на осуществлении ее
силами специальных эколого-просветительских отделов.  Однако научные
сотрудники  заповедников  и здесь  вряд ли могут оставаться в стороне,
по логике вещей именно им надлежит закладывать основы индивидуальных для
каждого заповедника  просветительских  программ.  Ведь экологическое
просвещение, собственно,  и сводится к популяризации  научных
представлений  о природе как среде обитания человека и угрозах ее
благополучию.

Если потерять местную, базирующуюся в самих заповедниках науку,
просветительская деятельность  легко может пойти по пути лишь повторения
общих принципов,  понятий и правил поведения,  выраженных, как нередко
бывает, заштампованными от частого употребления фразами. Люди же гораздо
лучше воспримают конкретную, живую, полученную именно здесь, в данном
месте, информацию. Когда этой работой занимаются сотрудники заповедника,
даже не искушенные в дидактике, посетителям его  достается информация из
первых рук,  которая всегда свежее и добротнее широко растиражированной
вторичной. Положительный эффект от нее,  вероятно,  также выше.
Надежная опора здесь высокие образцы натуралистической литературы для
широкого читателя, созданные нашими учеными,  кстати, поддерживавшими с
заповедниками тесную связь - А.Н.Формозовым,  Е.П.Спангенбергом,
А.С.Мальчевским и другими. Научные сотрудники - натуралисты, работающие
в заповедниках, несомненно,  в силах и сейчас продолжать ту же линию в
природоохранном просвещении.

Перечисленным выше кругом задач тематика исследований  в  заповедниках,
конечно,  не исчерпывается.  Речь шла пока лишь о тех из них, что всего
теснее связаны с главной -  природоохранительной  - функцией
заповедников. Существенный вклад в их решение могут внести, разумеется,
и заезжие специалисты,  однако взгляд на ситуацию изнутри, из самого
заповедника, дает здесь очевидные преимущества. Это один из аспектов
конкурентноспособности  "заповедной"  науки. Ведь признание ее права на
самостоятельное существование прямо зависит от того, удастся ли
доказать, что результаты, получаемые научными коллективами заповедников,
 важны и актуальны,  а главное - не могут быть получены при какой-либо
иной форме организации  исследований. Понятно,  что  этому  критерию не
отвечают сравнительно краткосрочные работы по темам, выбранным лишь
соответственно узкой профессиональной специализации исполнителей, или
исследования экспериментальные, теоретические, аналогичные ведущимся в
крупных научных центрах, но с неизбежно худшим методическим и
информационным обеспечением, наконец,  некоторые работы
вольерно-виварного характера.

Наиболее же выигрышны для заповедников, нагляднее всего демонстрируют их
 преимущества как самостоятельных научных ячеек направления научных
исследований,  характеризующиеся следующими  особенностями: опорой  на
последовательный анализ многолетнего хода природных процессов;
рассмотрением с равной подробностью всего годового цикла  изучаемых
явлений;  использованием  в качестве единой "канвы" работ по самым
разным темам небольшой конкретной  территории с  максимальным учетом ее
местной специфики.  Наконец,  ученых заповедников отличает возможность
максимального приближения к объектам своих исследований, погружения в их
мир; отсюда - глубокая натуралистичность как общая черта "заповедной"
науки,  в  гораздо меньшей мере  свойственная исследователям из крупных
научных центров.

Представляется бесспорным, что главным направлением научной работы
заповедников должна остаться та система  регулярных  наблюдений, которая
связана с ведением "Летописи природы".  По сути дела, это уже давно
осуществляемый,  хотя во многом несовершенный, мониторинг состояния
охраняемых природных комплексов.  В разного  рода установочных
документах мониторинг нередко отделяют от собственно научных
исследований,  с чем трудно согласиться: не только интерпретация
результатов  таких наблюдений,  но и сама их организация, контроль
сопряжены с чисто исследовательскими процедурами.  Хотя в упорядочении
ведения "Летописей природы" за последние десятилетия сделано немало,
предстоит сделать еще больше. В первую очередь это касается  дальнейшей
унификации всей системы наблюдений с разделением ее по меньшей мере на
три уровня, для каждого из которых должен  быть  установлен минимальный
перечень регулярно снимаемых характеристик:  базовый,  единый для всех
заповедников страны; общий для природной зоны,  подзоны или региона;
специфичный для каждого конкретного заповедника.  Определение последнего
есть, в сущности, частный  случай профилирования научной работы
заповедника (Насимович,  1979),  подразумевающего также выделение
приоритетных  научно-исследовательских тем вне "Летописи природы".

Их выбор  диктуется теми или иными факторами местного значения, мощно
воздействующими на динамику экосистем (водохранилища и пр.), наличием
уникальных  природных  объектов,  редких и особо ценных в хозяйственном
отношении видов животных и растений, для которых заповедники служат
эффективными резерватами. Почти для каждого заповедника можно найти
виды-эмблемы,  в сохранении которых им принадлежит ведущая роль, часто
уже обусловленная исторически - соболь в Баргузинском, тигр - в
Сихотэ-Алинском, сайгак на "Черных землях". При этом  следует избегать
неоправданно резких перекосов в сторону сосредоточения интересов лишь на
одном подобном объекте.  Так, при полном понимании  исключительной
значимости мер по охране и изучению тигра ("Стратегия...",  1996),
нельзя считать оправданным, что другие объекты  и  темы в ряде
заповедников Приморья оказались как бы оттесненными на задний план.

Важно подчеркнуть, что программы ведущихся заповедниками наблюдений
никак не сводятся к фоновому мониторингу "окружающей  среды" (по сути,
химических загрязнений), хотя тесно соприкасаются с ним. Они должны
охватывать как  отдельные  виды  животных  и  растений, отобранные в
соответствии  с  профилем заповедника, так и крупные систематические
группы,  относимые к категории  ключевых  (Второв, Второва, 1983).
Важнейшее условие эффективности такого рода работ - их преемственность.
Так, развернувшаяся в самое последнее время программа мониторинга
популяции амурского тигра, хотя и предусматривает целый ряд новых
методических  моментов,  в  главных  чертах продолжает ту  систему
сбора данных,  которая действует в крупных заповедниках юга Дальнего
Востока России уже несколько десятилетий.

Однако частные  темы  не должны заслонять главного - общих тенденций
динамики экосистем,  живого покрова заповедников  в  целом.
Непосредственно наблюдавшиеся  события катастрофического характера
(крупные лесные пожары,  ветровалы,  охватывающие большие площади,
аномально высокие паводки,  особо мощные лавины) дают здесь важные
"точки отсчета".  В современном живом покрове заповедников необходимо
четко дифференцировать,  с одной стороны, сообщества коренные или
близкие к ним, с другой - несущие следы разновременных нарушений.
Необходима  тщательная,  с  привязкой  к  конкретным участкам (лесным
кварталам и т.п.),  систематизация всех доступных сведений о вызванных
различными  факторами  нарушениях сообществ,  имевших место когда-либо в
прошлом (Кулешова,  1981).  При  составлении  в хронологической
последовательности  такого  "свода  нарушений"  не обойтись без
специальных архивных изысканий, но провести такую работу для каждого
заповедника необходимо.

Сеть постоянных наблюдений в заповедниках должна охватывать  не только
полные экологические ряды местообитаний (экоклины, катены), но и участки
разновременных нарушений, а также испытывающие в разной степени
неблагоприятные  внешние воздействия сегодня. Только опираясь на
детальную характеристику природного разнообразия  территории, исходя из
анализа контурного рисунка живого покрова, можно построить рациональную
сеть долговременного слежения  за  ходом природных процессов (размещение
пунктов отбора проб, метеонаблюдений, постоянных пробных площадей,
фенологических и учетных маршрутов и т.д.). До сих пор в большинстве
заповедников выбор мест наблюдений таким аналитическим обоснованием не
подкреплялся и  был  в значительной степени произвольным (простейший
пример:  прокладка в горных условиях учетных маршрутов главным образом
по речным  долинам, вследствие  чего  преобладающие  по  площади  склоны
остаются практически необследованными).

Необходима специальная разработка и утверждение по единой схеме проектов
опорно-наблюдательской сети  для  каждого  заповедника  с учетом его
специфики. При этом важно предусмотреть совмещение наблюдений за разными
компонентами природных комплексов, сбора данных специалистами различного
профиля на одних и тех же точках, пробных площадях, маршрутах,  что
является  необходимой  предпосылкой  их действительного, а  не  только
декларируемого,  комплексирования. Фундаментом для решения перечисленных
задач призвано стать крупномасштабное картографирование заповедных
территорий,  прежде всего, комплексное   биогеографическое,  в  том
числе  с  использованием ГИС-технологий. Между тем, многие заповедники
по сей день располагают лишь картами лесоустройства, чего явно
недостаточно.

Острейшей проблемой для большинства заповедников остается обработка
долговременных рядов наблюдений, которая, по сути дела, лишь
разворачивается. При этом, как ни актуален перевод собираемых данных на
электронные носители,  этому важному,  но все-таки промежуточному этапу
работы не следует придавать самодовлеющего значения. Переход от одного
способа фиксации,  систематизации и хранения информации к  другому  на
содержательную  сторону дела влияет мало, создание баз данных - далеко
не конечный результат работы с ними.

Для заповедников,  располагающих  рядами  наблюдений продолжительностью
в несколько десятков лет, первоочередной задачей становится поиск
возможностей   подготовки  фундаментальных  монографий  типа
"Многолетняя динамика природных комплексов" - как собственно охраняемой
территории,  так и ближайшей сопредельной. Вероятно, в этих целях
потребуется создавать временные рабочие коллективы с участием ученых не
только из заповедников, но и из крупных научных центров. При
соответствующем уровне содержания и оформления серия  подобных книг
может стать самым убедительным аргументом в пользу эффективности
"заповедной" науки и необходимости ее  всемерной  поддержки.

Стоит сказать и о том, что для заповедников, существующих более
полувека, большой интерес представляет также их "человеческая" история -
смена поколений сотрудников, условий их работы в различные периоды
времени,  драматичные,  иногда героические,  судьбы людей. Постоянно
остаются в поле зрения лишь немногие наиболее яркие имена (в
заповедниках  Приморья это уже упоминавшийся Л.Г.Капланов), значительная
часть  примечательных  судеб  и  событий остается "за кадром".  Удачным
примером исторического очерка такого рода  может служить  недавно
вышедшая небольшая монография В.В.Бианки "Первопроходцы Кандалакшского
заповедника" (1998).

Итак собственно "заповедная" наука обладает всеми  необходимыми
атрибутами, чтобы  оправдать свое право на самостоятельное
существование, сохранение даже в нынешних труднейших условиях
переломного этапа развития наших заповедников. К их числу относятся:
специфическая проблематика,  уже выработанная особая система  ценностей,
методический  арсенал,  ориентированный  в  первую очередь на
долговременные ряды наблюдений, охват всего годового цикла природных
явлений,  максимальное  приближение  к  объектам исследования,
возможность междисциплинарного комплексирования еще на уровне сбора
первичного материала.  Ослабляет позиции научных коллективов
заповедников их обособленность, а иногда и изоляция, что можно отчасти
преодолеть, продвигаясь  к  интеграции заповедных научных ячеек по
нескольким направлениям.

Первое из  них  -  межзаповедное взаимодействие,  сравнительный анализ
результатов исследований по близким объектам и темам, полученных в
заповедниках - соседях или по целому региональному блоку заповедников.
Здесь можно опираться на уже существующие структуры: региональные советы
и ассоциации заповедников. Очень интересно было бы, в частности, впрямую
сопоставить динамику природных комплексов, отдельных  их компонентов в
Сихотэ-Алинском и Лазовском заповедниках, характер взаимодействия
каждого из  них  с  незаповедным окружением. В  подобных сопоставлениях
можно идти и дальше,  строя межконтинентальные "экологические мосты",
например,  между  Сихотэ-Алинским заповедником на тихоокеанском
побережье Азии и  национальным  парком Маунт-Олимпик на противостоящем
побережье Северной Америки (Матюшкин, 1990б).

Второе направление  -  интеграция  по   проблемно-тематическому
принципу. Примером здесь мог бы служить недавно созданный, к сожалению,
пока  в полную силу не заработавший Центр по изучению крупных хищных
млекопитающих в заповедниках России на  базе  Центрально-Лесного
биосферного заповедника.  Все же первые его шаги позволяют рассматривать
 эту  инициативу  как  многообещающую  ("Бюллетень...",  1995). Третье
направление связано с созданием временных смешанных коллективов с
сотрудниками научных  учреждений иного ведомственного подчинения.

Но вопросом вопросов остается финансирование. В отношении того, как
искать деньги,  сотрудниками заповедников накоплен уже немалый опыт.
Здесь стоит коснуться лишь некоторых самых общих  моментов. Прежде
всего,  попытки сводить дело к поискам "глотка кислорода" в условиях его
 острейшего дефицита представляются бесперспективными изначально.
"Заповедная" наука с ее установкой на непрерывные систематические
наблюдения  нуждается  не в грантовом или даже контрактном,  а в
устойчивом бюджетном финансировании.  Так объективно обстоит дело, и
подлинная забота о будущем наших заповедников требует последовательного
отстаивания именно этой позиции.  Далеко не прост и вопрос о том, как
относиться к условиям зарубежных грантодателей,  заранее выводящим за
рамки финансируемых проектов  науку как  таковую.  Что правильнее:
принимать эти условия как должное, пытаться искать в них лазейки или
проводить активную грантовую политику,  отстаивая  национальные
приоритеты в области заповедного дела? Ведь речь идет о российских
все-таки заповедниках...

Нередко сетуют  и  на то,  что результаты,  получаемые научными
сотрудниками заповедников,  не находят своего потребителя  (читай:
покупателя). Но в обстановке экономического кризиса, точнее хаоса, иного
и быть не может! Кем именно, какими управленческими структурами  могут
быть востребованы в такой ситуации разработки,  представляющие ценность
лишь в контексте долговременной экологической и экономической политики?
Это работа для будущего, и если не считать его безнадежно мрачным, ее
необходимо продолжать, не только по мере сил не сдавая позиций,  но
всеми возможными путями наращивая ее масштабы и эффективность.

ЛИТЕРАТУРА

Бианки В.В., 1998. Первопроходцы Кандалакшского заповедника. Русский
орнитологический журнал.  Экспресс-выпуск. 41. Санкт-Петербург. С. 5-48.

Бюллетень Научно-методического  центра  по изучению крупных хищных
млекопитающих в заповедниках России. 1995. Вып.1. М. С. 4-79.

Второв П.П.,  1975.  О  принципах  оценки территорий как эталонных
участков биосферы. // Научные основы охраны природы. Вып. 3. М. С.
45-55.

Второв П.П.,  Второва В.Н., 1983. Эталоны природы. М.: "Мысль". С.
5-206.

Данилина Н.Р., Степаницкий В.Б., Ясвин В.А., 1998. Концепция работы
государственных природных заповедников и национальных парков Российской
Федерации по экологическому  просвещению  населения. М. С. 5-21.

Животченко В.И., 1981. О питании амурского тигра. // Хищные
млекопитающие. Сб. научн. трудов. М.: ЦНИЛ Главохоты РСФСР. С. 64-75.

Исаков Ю.А.,  1983.  Принципы планирования сети  особо  охраняемых
природных территорий в СССР.// Охрана ландшафтов и проектирование. М. С.
128-140.

Исаков Ю.А.,  Казанская Н.С.,  Панфилов Д.В., 1980. Классификация,
география и антропогенная трансформация экосистем.  М.:  Наука. С.
5-227.

Исаков Ю.А.,  Криницкий В.В., 1986. Основные принципы планирования
научной деятельности в заповедниках.  // Бюлл. Моск. о-ва испытателей
природы. Отд. биол. Т. 91. Вып. 4. С. 5-10.

Коршунова Е.Н., 1998. Менеджмент и проблемы заповедного дела. Нижний
Новгород : СОЭС. С. 4-179.

Кулешова Л.В.,  1981. Задачи изучения нарушенных сообществ в условиях
заповедников.  // Состояние и перспективы заповедного дела в СССР.
(Тезисы Всесоюзн. совещания). М. С. 16-17.

Кулешова Л.В., Коротков В.Н., 1999. Предложения по управлению лесными
пожарами  и их последствиями в заповедниках Российской Федерации. //
Заповедники и национальные парки. Бюллетень. No 27. М.: Центр охраны
дикой природы. С. 27-32.

Маковкин Л.И.,  1999. Дикий пятнистый олень Лазовского заповедника и
сопредельных территорий (материалы исследований 1981-96 гг.).
Владивосток. С. 4-133.

Матюшкин Е.Н.,  1972. Смешанность териофауны Уссурийского края: ее общие
черты,  исторические корни и современные проявления в сообществах
Среднего Сихотэ-Алиня. // Сб. трудов Зоол. музея МГУ. Т. 13.
Исследования по фауне Советского Союза (млекопитающие). М.: Изд. МГУ. С.
86-144.

Матюшкин Е.Н.,  1990а. О необходимости
территориально-дифференцированного подхода  к изучению и охране
природных комплексов заповедников. // Заповедники СССР - их настоящее и
будущее. (Тезисы докл. Всесоюзн. конф.). Ч. 1. Новгород. С. 245-247.

Матюшкин Е.Н.,  1990б. К обоснованию подбора заповедника-аналога в
Северной Америке для Сихотэ-Алинского государственного биосферного
заповедника.// Экологические исследования в  Сихотэ-Алинском
заповеднике.  Сб.  научн. трудов. М.: ЦНИЛ Главохоты РСФСР. С. 163-171.

Матюшкин Е.Н.,  1991. Размерный критерий и функции заповедных территорий
в сохранении биотического разнообразия.  // Природоохранные территории
и акватории Дальнего Востока и проблемы сохранения биологического
разнообразия.  Тезисы докл. научн. конф. Владивосток. С. 19-21.

Матюшкин Е.Н.,  Астафьев А.А.,  Зайцев В.А.  и др., 1981. История,
современное состояние   и  перспективы  охраны  тигра  в
Сихотэ-Алинском заповеднике.  // Хищные млекопитающие.  Сб.  научн.
трудов. М.: ЦНИЛ Главохоты РСФСР. С. 76-118.

Миллер К.Р.,  1987. Биосферные заповедники и глобальная сеть охраняемых
территорий.  // Охрана природы, наука и общество. Матер. Первого
Международн.  конгресса по биосферн.  заповедн.  Минск. 1983. М.:
Внешторгиздат. Т. 1. С. 20-24.

Насимович А.А.,  1979.  Опыт профилирования природоохранительной и
научной деятельности заповедников.  // Опыт работы и задачи заповедников
СССР. М.: Наука. С. 53-67.

Насимович А.А.,  Исаков Ю.А., 1983. Сохранение эталонных экосистем в
заповедниках:  возникающие трудности и возможности их преодоления. //
Концепция  биосферных  заповедников  СССР.  Доклады. Минск :  Первый
Международн. конгресс по биосферн. заповедн. С. 92-105.

Научные исследования в заповедниках и национальных  парках  России
(федеральный отчет за 1992-93 гг.). 1997. Отв. ред. Л.В.Кулешова. М:
ВНИИприрода. С. 3-394.

Присяжнюк В.Е.,  1981.  Факторы смертности дикого пятнистого оленя на
юге Приморского края.  // Биол.  аспекты охраны редких видов животных.
Сб. научн. трудов. М.: ВНИИприрода МСХ СССР. С. 44-55.

Присяжнюк В.Е., Маковкин Л.И., 1990. Динамика численности аборигенного
дикого пятнистого оленя Лазовского заповедника (Приморье) в последние 25
лет. // Экологич. проблемы охраны живой природы. Тезисы Всесоюзн. конф.
М. Ч.1. С. 109-110.

Пузаченко Ю.Г.,  1996. Заповедники России - гарант
самовосстановительного потенциала природы. Концептуальные положения. //
Заповедное дело. Научно-методические записки. М. Вып. 1. С. 8-22.

Салькина Г.П.,  1993.  Современное  состояние  популяции  тигра на
юго-востоке Сихотэ-Алиня.// Бюлл. Моск. о-ва испытателей природы. Отд.
биол. Т.98. Вып. 3. С. 43-53.

Салькина Г.П.,  1994.  Тигр в Лазовском заповеднике. // Природоохранные
территории  и акватории Дальнего Востока и проблемы сохранения
биологического разнообразия.  Матер.  2-й научн. конф., посв. 60-летию
Уссурийского заповедника. Владивосток: ДВО РАН. С. 98-102.

Севильская стратегия для биосферных заповедников.  1996.  // Заповедное
дело. Научно-методические записки. М. Вып. 1. С. 94-109.

Соколов В.Е., Филонов К.П., Нухимовская Ю.Д., Шадрина Г.Д., 1997.
Экология заповедных территорий России. М.: Янус-К. С. 3-576.

Стратегия сохранения амурского тигра в России. 1996. Москва-Владивосток
: Всемирный фонд дикой природы. С. 3-36.

Стратегия сохранения  дальневосточного  леопарда  в России.  1999.
Москва-Владивосток: Всемирный фонд дикой природы. С. 3-30.

Филонов К.П.,  Нухимовская Ю.Д., 1985. Летопись природы в заповедниках
СССР. Методическое пособие. М.: Наука. С. 3-144.

Храмцов В.С.,  1993.  Состояние  и  проблемы  сохранения природных
комплексов Лазовского (Судзухинского) заповедника им.  Л.Г.Капланова. //
Бюлл.  Моск. о-ва испытателей природы. Отд. биол. Т. 98. Вып. 3. С.
18-22.

Шварц Е.А., 1996. Экологические сети в Северной Евразии. // Известия
РАН. Сер. геогр. No 4. С. 10-15.

Штильмарк Ф.Р.,   1996.   Историография   российских  заповедников
(1895-1995). М.: "Логата". С. 3-340.

Miquelle D.,  Quigley H., Hornocker M., 1995. A habitat protection plan
for Amur tiger conservation. Vladivostok : "Zov taigi". P. 2-34.